28-го апреля  в клубе «Бинго» состоится презентация нового альбома группы W.H.I.T.E. под названием «Megawhite». Группа W.H.I.T.E. образовалась в 2005-м году с легкой подачи Олега «Белого» Шевченко. Именно он стал лидером, вокалистом и гитаристом коллектива.  Помимо лидерских обязанностей Олег является одним из лучших звукорежиссеров Украины. В его послужном списке сотрудничество с такими знаменитыми исполнителями как Green Grey  и ВВ, а также с фестивалем «Таврийские игры».  Олег «Белый» Шевченко – создатель и бессменный директор известной студии звукозаписи White Studio (Reсords UA). Клиентами и друзьями студии являются: Med Heads, Тол, Мика Ньютон, ВВ, Мандри, Green Grey, Платина, Юркеш, Катя Чили, MJ Кувалдин, Otorvald, Attitude, Квадраджесима, Mushmellow, Red Cardell, Arash и другие.

Читать продолжение: Белое пятно на карте украинского рока…

Popularity: unranked

Теги:Германия, Гуам, Корея, Ливия, Мали, Оман, Перу, Украина, Чили

Немец имеет исключительное право называться музыкан­том, ибо лишь о нем можно сказать: он любит музыку ради нее самой – не потому, что ею можно очаровывать, не по­тому, что с ее помощью можно добыть авторитет и деньги, но потому лишь, что она есть божественное, прекрасней­шее из искусств, которое он боготворит, и, когда он отда­ется ей всецело, она становится для него всем на свете. Немец в состоянии сочинить музыку лишь для себя и для своего близкого друга, и его не заботит, будет ли она когда-либо исполнена перед широкой аудиторией. Немцы в редких случаях ощущают потребность блистать своими произведениями, большинство из них даже не знает, как к этому подступиться. Перед какой публикой выступать? Отечество немца разделено на изрядное количество королевств, курфюршеств, герцогств и свободных имперских городов; предположим, что наш немец проживает в одном из городов некоего герцогства: добиваться славы в родном городе ему и в голову не придет, ибо там вовсе нет никакой публики; итак, если он обладает честолюбием или просто вынужден зарабатывать музыкой себе на хлеб, он отпра­вится в резиденцию своего герцога, но в крохотной рези­денции уже есть немало порядочных музыкантов — про­биться там ему будет до крайности трудно; в конце концов он все же пробьется, музыка его будет иметь успех, но разве хоть одна душа услышит о нем в соседнем герцог­стве? Как же ему хотя бы приблизиться к тому, чтобы завоевать известность во всей Германии? И все же он де­лает такую попытку, но тут его настигает старость, он умирает, и его погребают на кладбище, и никто более в це­лом мире о нем не вспоминает. Такова более или менее история сотен музыкантов; не мудрено, что тысячи даже и не помышляют о музыкальной карьере. Чтобы прокормить­ся, они предпочитают избрать какое-либо ремесло и тем безмятежнее в часы досуга предаются музыке не ради ус­пеха, а ради наслаждения, ради облагораживания своей души. И разве то, что они создают, является доморощенной ремесленной музыкой? Как бы не так! Придите к ним и послушайте их музыку зимним вечером в горнице у теплого камелька; за круглым столом сидят отец и три его сына, двое играют на скрипке, третий — на альте, сам отец — на виолончели; то, что здесь играют так серьезно и задушевно,— квартет, его сочинил тот приземистый чело­вечек, что сейчас отбивает такт. Он всего лишь учитель из соседней деревни, но квартет, им сочиненный, исполнен красоты, изящества и глубокого чувства. О, непременно придите туда и послушайте этого композитора и это исполнение — вы будете тронуты до слез, и музыка проникнет вам в самую душу; лишь тогда вы постигнете, что такое немецкая музыка, ощутите, что такое немецкий характер. Здесь имеет значение не тот или иной блестящий пассаж, коим виртуоз получает возможность сорвать аплодисмен­ты; нет здесь все чисто и невинно и именно потому благо­родно и возвышенна. Но перенесите вы этих превосходных музыкантов в бле­стящий салон, поставьте их перед большой публикой — и они вмиг преобразятся. Стыдливая застенчивость не позволит им глаз поднять от земли, они сробеют, будут бо­яться, что не смогут соответствовать вашим требованиям. Они станут расспрашивать вас, к какого рода искусству вы привыкли, и в глупейшем недоверии к себе стыдливо

откажутся от собственной природы, чтобы поспешно подра­жать тому искусству, которое знают лишь понаслышке. Они будут робко стараться воспроизвести для вас все эти бле­стящие пассажи; те самые голоса, что так трогательно ис­полняли прекрасную немецкую песню, будут теперь разу­чивать итальянские колоратуры. Но пассажи не принесут им успеха: вы слышали их и в лучшем исполнении, диле­танты вам быстро наскучат. И, однако, дилетанты эти — истинные артисты, их сердца пылают более прекрасным пламенем, чем сердца всех тех, кто очаровывал вас до сих пор в ваших салонах. Что же помешало этим артистам? Они были слишком скромны и стыдились собственной природы. Такова печальная страница истории немецкой музыки. Как сама природа, так и политическое устройство оте­чества ставят немецкому музыканту жесткие пределы. Природа не дала ему органа, приспособленного для свобод­ного и нежного пения, подобно глоткам счастливых сынов Италии; политическое устройство препятствует выходу нем­ца на большую арену. Оперный сочинитель вынужден прежде всего изучать итальянскую манеру пения, а для постановки своих произведений подыскивать заграничные подмостки, ибо в Германии он не найдет сцены, с которой мог бы представить свое творение. Относительно последнего пункта можно утверждать: композитор, чьи произведения исполняются в Берлине, уже в силу этого никому не изве­стен ни в Мюнхене, ни в Вене; только из-за рубежа ему может посчастливиться воздействовать на всю Германию в целом. Потому на произведениях немцев обычно лежит отпечаток провинциальности, а ведь художнику тесно даже в его большом отечестве, не говоря уже о провинции тако­вого. Бывает, что иной гений вырывается из этих пределов, но лишь пожертвовав известной долей национальной само­бытности. Поэтому истинно самобытное у немца всегда в известном смысле слова провинциально; так у нас есть прусские, швабские и австрийские народные песни, но труд­но говорить о немецкой народной песне как таковой. Недостаток централизации, хотя и препятствует появле­нию национальной музыки, является, тем не менее, основной причиной того, что музыка немцев не потеряла своей сер­дечности и правдивости. Именно потому, что нет у нас большого двора, который собрал бы вокруг себя все твор­ческие силы, коими богата Германия, объединил их

в единое направление и повел к достижению наивысшей цели, — именно потому каждая провинция может указать своих творцов, которые самостоятельно служат дорогому искус­ству. Следствием является широчайшее распространение у нас музыки, которая проникает до самых отдаленных местностей, в самые скромные хижины. Поистине порази­тельно, какие музыкальные силы можно обнаружить в не­значительных городках Германии: пусть нет среди них оперных певцов, но повсюду найдется приличный оркестр, способный исполнить (и превосходно исполнить) любую симфонию. В городах с населением от двадцати до тридца­ти тысяч можно рассчитывать найти даже два или три оркестра, не считая бесчисленных дилетантов, столь же усердных, а порой и более образованных, чем профессио­нальные музыканты. Теперь уточним, что следует понимать под определением «немецкий музыкант»: ведь у нас даже самый рядовой оркестрант редко владеет только тем ин­струментом, на котором он обычно играет; в среднем ор­кестрант, как правило, с одинаковой беглостью владеет по меньшей мере тремя инструментами. Более того, обычно каждый еще и композитор, и не просто самоучка, но спе­циалист, досконально изучивший все тонкости гармонии и контрапункта. Большинство музыкантов оркестра, исполняющего бетховенскую симфонию, знают ее наизусть, в результате чего у них появляется даже некоторое высоко­мерие, отрицательно влияющее на исполнение такого рода произведений. Музыкант, руководствуясь своим собствен­ным индивидуальным восприятием, начинает меньше при­меняться к ансамблю. Мы по праву можем утверждать, что музыка в Герма­нии проникла в самые низшие и незаметные слои общества, более того, может быть, именно оттуда она и исходит; ибо здесь высокое и блестящее общество лишь продолжает и развивает то, что мы наблюдали в более узком и тесном кругу. Именно в таких вот спокойных и невзыскательных семьях обитает немецкая музыка — здесь, где она является средством душевного отдохновения, а не средством бли­стать, она поистине у себя дома. Среди простых скромных людей, когда нет многочисленной и смешанной публики, которую следует развлекать, искусство сбрасывает с себя -пышное и кокетливое убранство и предстает в естествен­ном очаровании искренности и чистоты. Здесь требует убла­жения не только ухо, но сердце и ум; немцу необходимо не

только чувствовать свою музыку, но и мыслить. Он отри­цает ее как усладу одних только чувств, он требует услады духа. Поскольку ему не довольно лишь чувственного вос­приятия музыки, он проникает в ее внутреннюю организа­цию, изучает ее, штудирует правила контрапункта, чтобы яснее осознать, что же так мощно и чудесно привлекает его в музыкальных творениях; он приучается раскладывать ис­кусство на составные части и, в конце концов, сам становит­ся сочинителем. Эта потребность наследуется от отца к сыну, и удовлетворение ее составляет существенную часть воспитания. Все трудности музыкальной науки немец по­стигает еще ребенком, вместе со школьной премудростью, и, поскольку он вообще склонен мыслить и чувствовать самостоятельно, ничего нет естественнее, что музыка становится выражением его мыслей и чувств; будучи далек от того, чтобы считать ее простой забавой, он подходит к му­зыкальным занятиям с известной долей религиозного пие­тета, относится к музыке как к некой святыне. Таким обра­зом, он превращается в одержимого, и благочестивая эта одержимость, с которой он воспринимает музыку и зани­мается ею, и есть характерное отличительное свойство не­мецкой музыки. Все вышесказанное, равно как и недостаток хорошей певческой школы, неизбежно склоняет немца к инструмен­тальной музыке. Впрочем, если утверждать, что каждое искусство всего своеобразнее и ярче представлено в одном каком-либо жанре, то в музыкальном искусстве таким жан­ром, несомненно, является инструментальная музыка. Во всех прочих жанрах к музыке неизбежно присоединяется некий вторичный элемент, который уже сам по себе пре­пятствует единству, целостности и самостоятельности про­изведения, а кроме того, как свидетельствует опыт, никогда не достигает уровня элемента первичного. Через какое только нагромождение сопутствующих видов искусства нам не приходится пробиваться при прослушивании оперы, что­бы уловить тенденцию собственно музыки! Как часто ком­позитор вынужден полностью подчинять свое искусство всяким привходящим обстоятельствам, которые прямо про­тивоположны искусству как таковому. В тех редких счаст­ливых случаях, когда достоинства вспомогательных и со­путствующих искусств не уступают уровню музыки, возни­кает новый жанр, классическая ценность и значение кото­рого давно уже признаны, но который, тем не менее, всегда

будет ниже жанра инструментальной музыки, ибо в первом случае самостоятельность искусства как такового прино­сится в жертву, тогда как во втором она достигает высшего своего развития. Здесь, в сфере инструментальной музыки, композитор, свободный от всякого чуждого и сковывающе­го влияния, способен более всего приблизиться к идеалу искусства; здесь, где он поневоле обращается к средствам лишь своего искусства, он вынужден оставаться в его пре­делах. Что же удивительного в том, если серьезный, углублен­ный в себя и мечтательный немец предпочитает этот музы­кальный жанр любому другому? Именно здесь, где он может предаваться своим мечтаниям и грезам, где никакая индивидуальная, ограниченная некими пределами страсть не сковывает его воображения, где он может свободно за­теряться в области предчувствий,— здесь он свободен, здесь он в своей стихии. Чтобы создать и исполнить образцовые произведения этого жанра, ему не требуется ни пышной сцены, ни дорогостоящих заграничных певцов, ни роскош­ного театрального реквизита; достаточно одного лишь фор­тепиано, одной скрипки, чтобы вызвать к жизни рой бле­стящих, захватывающих образов. И любой мастерски вла­деет одним из этих инструментов, а в самом захудалом ме­стечке всегда сыщется довольно людей, чтобы организо­вать оркестр, способный воспроизвести самые мощные и глубокие из музыкальных творений. Разве пышные укра­шения в виде всех прочих искусств могут создать здание более прекрасное и величественное, нежели простой ор­кестр, исполняющий бетховенскую симфонию? Ни в коем случае! Самое богатое и впечатляющее оформление никог­да не передаст того, что передает и воплощает в жизнь само исполнение музыкальных шедевров. Инструментальная музыка таким образом — исключи­тельное достояние немца, она его жизнь, его детище! И эта скромная, застенчивая стыдливость — главная черта немец­кого характера — как раз и способствует процветанию жанра. Ибо она запрещает немцу кичиться и щеголять сво­ей сокровенной святыней, своим искусством. С подлинным тактом он ощущает, что это. начисто отрицало бы его ис­кусство, ведь оно проистекает из источников столь чистых и вечных, что несовместимо с обыкновенным мирским тще­славием. Да немец и не в состоянии передать свой музы­кальный восторг широкой публике. Он способен заразить

им только интимный избранный круг. Лишь, в нем он не чувствует никакого стеснения, не сдерживает слез радости и скорби, а потому здесь он художник в самом полном смысле этого слова. Если этот избранный круг совсем ма­лочислен, то звучит одно лишь фортепиано и два-три струнных инструмента; исполняют обычно сонату, трио, квартет или поют на четыре голоса немецкую песню. Если же круг несколько пошире, то и музыкальных инструмен­тов побольше, и исполняют непременно симфонию. Спра­ведливо утверждают, что инструментальная музыка вышла из самых глубин немецкой семейной жизни: ведь этот вид искусства скорее может быть понят и оценен замкнутым интимным кругом, чем широкой массой слушателей. Чтобы приобщиться к истинно высокому наслаждению, которое эта музыка дарует лишь посвященным, надобно самому быть чистым, благородным мечтателем, а это свойственно лишь подлинному музыканту, а не массе жадной до заба­вы салонной публики. Ибо то, что такая публика воспри­мет как некую совокупность не лишенных пикантности и блеска отрывков, есть квинтэссенция чистейшего искусст­ва; все это останется совершенно непонятым и будет за­числено в ряд прочих суетных и кокетливых развлекатель­ных жанров. Далее мы постараемся показать, что и вся немецкая музыка развивается на той же самой основе. Я уже упоминал в предшествующей части, почему во­кал менее распространен среди немцев, чем инструменталь­ная музыка. При этом нельзя не отметить, что развитие вокальной музыки пошло у нас, немцев, своим особым пу­тем, и это тоже коренится в характере и потребностях народа. Однако самый крупный и важный жанр вокальной музыки — драматическая музыка — никогда не достигал в Германии такой высоты и такого распространения, какие выпали на долю нашей инструментальной музыки. Немец­кий вокал достиг немалого расцвета лишь в церкви, опера была отдана на откуп итальянцам. Католическая церков­ная музыка не привилась в Германии, здесь развивалась исключительно музыка протестантская. Причина этого коренится, по-видимому, в простоте нравов немцев, кото­рым пышность католицизма менее сродни, чем простота и непритязательность протестантского культа. Ведь помпа католического богослужения была заимствована из коро­левских и княжеских иноземных дворов, и почти все немецкие

сочинители католической музыки были в той или иной степени эпигонами итальянцев. Вместо всех этих пышных излишеств в старой протестантской церкви господствовал простой хорал, который пела вся община в сопровождений органа. Вот это-то песнопение, чье благородное достоин­ство и неприкрашенная чистота могли возникнуть лишь в скромных благочестивых сердцах, должно рассматриваться как истинное немецкое достояние. Само построение хорала близко характеру немецкого искусства: в его коротких популярных мелодиях запечатлена любовь народа к пес­не, часть из них обнаруживает явное родство с мирскими, но всегда по-детски благочестивыми народными песнями. Богатые и исполненные силы гармонии, положенные в ос­нову мелодий немецкого хорала, свидетельствуют о глубо­ком художественном чутье нации. Хорал — одно из примечательнейших явлений в истории искусства — можно смело считать основой всей протестантской церковной музыки; именно на ней воздвигал художник самые великолепные свои здания. Ближайшим развитием и ответвлением хорале были мотеты. Эти композиции, как и хоралы, основыва­ются на церковной песне, но исполняются они без сопро­вождения органа, одним только хором. Самые выдающиеся образцы этого жанра принадлежат Себастьяну Баху, кото­рый вообще является крупнейшим протестантским компо­зитором. Мотеты этого мастера, которые наряду с хоралами ис­полняются при церковных богослужениях (из-за большей технической сложности они поются не членами общины, а специально подобранными хорами), несомненно, пред­ставляют собой самое совершенное, чем мы располагаем в области самостоятельной вокальной музыки. Наряду с изо­билием глубокомысленных художественных приемов нас поражает здесь простое, сильное и поэтическое восприятие самого текста в духе истинного протестантизма, причем форма этих произведений столь совершенна и законченна, что они являются в истории искусства явно непревзойден­ным явлением. В сущности, этот же музыкальный жанр в расширенном виде мы находим в страстях и ораториях. Музыка – страстей, принадлежащая почти исключительно великому Себастьяну Баху, воссоздает мученический путь Спасителя в том виде, как он был описан евангелистами; весь текст Евангелий дословно положен на музыку; кроме того, в отдельных частях повествования в него включены

и подходящие к данному эпизоду стихи из церковных пе­сен, а в важных местах даже целые хоралы, которые дей­ствительно поются всей общиной. Таким образом, испол­нение страстей носит характер большого религиозного празднества, в котором принимают участие и музыканты и община. Какое богатство, какая полнота искусства, какая сила, ясность и наивная чистота заложены в этих единственных в своем роде творениях! В них проявилась вся суть, все внутреннее содержание немецкой нации — это утверждение можно считать тем более обоснованным, по­скольку мне здесь удалось доказать, что даже и эти вели­колепные творения вышли из самого сердца, из жизни народа. Церковная музыка обязана потребностям народа как своим возникновением, так и своим расцветом. Однако эти потребности не способствовали рождению немецкой дра­матической музыки. Опера со времени своего появления в Италии приобрела столь чувственный и пышный харак­тер, что в таком виде никак не могла стать потребностью серьезных и склонных к задушевности немцев. Опера (с до­бавлением балета и помпезными декорациями) приобрела репутацию роскошного, чисто придворного развлечения, и в первое время действительно только там ее ставили и це­нили. Но так как жизнь двора, в особенности немецкого, непроходимой стеной была отделена от жизни простых людей, его развлечения также не могли быть признаны народом. Поэтому на протяжении почти всего прошлого столетия опера в Германии рассматривалась как инозем­ный жанр. При каждом дворе была своя итальянская труппа, которая исполняла оперы итальянцев; в то время нельзя было даже представить себе оперу иначе как на итальянском языке и с итальянскими певцами. Немецкий композитор, пожелавший в то время написать оперу, дол­жен был непременно изучить итальянский язык и манеру пения; шансы на успех он мог иметь лишь в том случае, если полностью отказывался как художник от своей нацио­нальной сути. Тем не менее, было немало немцев, которые завоевывали первые места и в этом жанре; универсаль­ность, свойственная вообще немецкому гению, помогала художникам освоиться и на этой, совершенно чуждой им территории. Мы наблюдаем, как быстро немцы впитывают в себя то, что судьба даровала при рождении их соседям, и тем самым завоевывают все новые позиции, откуда присущий

им гений может широко раскидывать свои творческие крыла далеко за пределы национальной ограничен­ности. Немецкий гений кажется от века предназначенным сбирать у соседей все то, чем судьба обделила его соб­ственное отечество, приподнимать это над границами и да­рить миру как всеобщее достояние. Конечно, добиться этого может лишь тот, кому недостаточно рядиться в чужие одежды и кто свято хранит свое собственное наследие, а именно: целомудренность фантазии и чистоту чувств. Где это приданое хранится в целости, там немец способен соз­давать шедевры под любыми небесами, на любом языке и для любого народа. Именно немец в конце концов сумел поднять итальян­скую оперную школу до всеобщего идеала и, придав ей черты универсальности, облагородив ее, представил своим землякам. Этот немец, этот величайший и божественный гений, был Моцарт. В истории жизни, воспитания и ста­новления этого уникального немца мы. можем прочесть историю всего немецкого искусства и всех немецких, художников. Его отец был музыкант; его и самого гото­вили для музыки, естественно желая сделать из него всего лишь честного исполнителя, способного зарабатывать сво­им ремеслом себе на жизнь. В самом нежном возрасте он уже постиг сложности теории своего искусства, в отроче­ские годы справлялся с ними в совершенстве, податливость детской натуры и необыкновенно тонкие органы чувств позволили ему глубочайшим образом овладеть и его прак­тикой; величайший гений поднял его над мастерами всех искусств и столетий. Прожив всю жизнь в нужде, стыдливо отрекаясь от роскоши и выгодных предложений, он уже и этими внешними чертами вполне типичен для своей нации. Скромный до застенчивости, бескорыстный до самозабве­ния, он создает удивительные шедевры, оставляет потом­кам несметные сокровища, не сознавая этого, полагая, что. просто удовлетворяет свою тягу к творчеству. Ни одна ис­тория искусств не знает более трогательной и возвышенной фигуры.

Popularity: 2%

Теги:Германия, искусство, культура, музыка, страны, традиции